С ПЫЛЬНОЙ ПОЛКИ
Бaндит эпoхи зacтoя: пoчeму caмый влиятeльный aвтopитeт Лeнингpaдa oкaзaлcя нe нужeн в 90-х
Ленинград, середина 1970-х. В «Кафе Север» на Невском или в «Океан» за столиком у окна часто сидел упитанный, хорошо одетый мужчина. Он не походил на завсегдатая этих мест — ни вида уголовного, ни пошлого шика нувориша. Скорее, на успешного завскладом или начальника отдела снабжения. Он степенно обедал, общался с метрдотелем, мог оставить щедрые чаевые. Лишь редкие, знающие люди, да мальчики-официанты, шепотом передававшие друг другу новости, знали, что за этим столом — неформальный хозяин половины теневого Ленинграда. Человек, чьё прозвище звучало как окрик, но которого уважительно звали просто — Фека. Виктор Феоктистов.
Его история — не про кровавые разборки или блатной романтизм. Это история о том, как в чёрных дырах плановой экономики расцвёл свой, особый порядок. И о человеке, который этот порядок создал, а потом стал его первой жертвой, когда правила игры поменялись навсегда.
Фека не был уличным гопником. Он был, как ни странно, интеллигентом — пусть и с большими запросами. Отучился в инженерно-строительном, но понял, что чертежи и сметы не дадут ему той жизни, о которой он мечтал. Мечтал он о ресторанах, красивых костюмах, всеобщем уважении. И нашёл для этого идеальную нишу. Он стал не просто бандитом, а криминальным менеджером эпохи развитого социализма.
Время было уникальное. Огосударствленная экономика породила огромный теневой сектор. Цеховики, шившие джинсы в подвалах, фарцовщики, скупавшие у иностранцев джинсы настоящие, карточные шулера, валютные ночные бабочки — все они крутили огромные деньги, но жили словно на минном поле. Одна проверка ОБХСС, один донос — и крах. Им была нужна защита. Но идти в милицию? Сказать: «Товарищ капитан, у меня украли пять тысяч целковых, которые я наторговал на «Апрашке», нарушая статью 88»? Нонсенс.
Фека стал этим частным ОБХСС. Он предлагал услуги крыши. Но не заводов — их крышевало государство. Он крышевал самих теневиков. За солидный процент его люди обеспечивали безопасность цеха или точки. Он был арбитром, решалой в спорах между дельцами. И, конечно, профессиональным коллектором. Выбить долг с нерадивого партнёра-цеховика — пожалуйста. Цена вопроса — половина суммы. Работа чистая, почти юридическая, только без бумажек. Клиенты плакали, но платили. И главное — молчали. Потому что система Феки была предсказуема. Побить могли, да. До больницы. Но убить — нет. Это было плохо для бизнеса, лишний шум. Он создал монополию на насилие и дозировал его как аптекарь.
Пик его влияния пришёлся на конец 70-х. Деньги текли рекой и пропивались с размахом в тех же ресторанах. Он стал персонажем городских легенд. Самой известной стал случай с Михаилом Боярским. На двенадцатилетие дочери Феки подчинённые вежливо пригласили знаменитого артиста, ужинавшего в том же заведении, подойти к их столику. Именитый мушкетёр не смог отказать именитому бандиту. Для Феки это был апофеоз — демонстрация того, что его власть и статус уже признают не только в подворотнях, но и в самом что ни на есть свете. Он чувствовал себя королём, пусть и в кривом зеркале совка.
Но зеркало оказалось двусторонним. И по ту сторону сидел не кто-нибудь, а сам Юрий Андропов. В 1981 году западногерманский «Шпигель», к восторгу Феки, снявшегося для интуриста во всей красе, опубликовал большой материал «Как гуляет советская мафия». Фотографии упитанного крестного отца в окружении яств и дам легли на стол генсеку. В стране, где официально не было нищеты, не было и мафии. А тут — раз! Статья в буржуазном журнале. Андропов впал в ярость. Команда полетела в Ленинград первому секретарю обкома Григорию Романову: разобраться, уничтожить, стереть позор.
Романов, дрожа за кресло, начал охоту. Но поймать Феку оказалось сложно. Свидетелей не было. Жертвы молчали. Всё его бизнес-модель теперь работала против следствия. Сломали его на мелочах: мошенничество, хулиганство в ресторанах. И, конечно, нашлись наркотики — универсальная спасительная статья для беспомощной системы. В 1983-м Фека получил восемь лет. Его империя рухнула не под натиском врагов, а под тяжестью бюрократического сапога, которому он стал неудобен.
На свободу он вышел в другую страну. Перестроечный Ленинград, а вскоре и Петербург 90-х, встретили его хаосом. Он попытался вернуться к делу. Но его методы — договор, условная порка, ресторанные переговоры — вызывали у новых авторитетов лишь хохот. Они уже не выбивали долги. Они выжигали их паяльными лампами. Они не крышевали. Они просто забирали всё. Мир Феки, с его условными правилами и границами, был сметён волной абсолютного, тотального беспредела. Он был архаикой, динозавром, не понявшим, что наступил ледниковый период.
Он умер в 2004-м, в своей постели. От цирроза — болезни, нажитой в тех самых ресторанах, где он когда-то чувствовал себя королём. Он не погиб в перестрелке, не был зарезан в подъезде. Он просто тихо ушёл, как уходят анахронизмы. Его история — это не эпичная сага о криминальном гении. Это грустная притча о человеке, который наивно полагал, что даже в тени можно выстроить свои правила. И не заметил, как эта самая тень поглотила его, чтобы родить чудовищ, перед которыми его «дело» казалось почти респектабельным ремеслом.
Источник
Бaндит эпoхи зacтoя: пoчeму caмый влиятeльный aвтopитeт Лeнингpaдa oкaзaлcя нe нужeн в 90-х
Ленинград, середина 1970-х. В «Кафе Север» на Невском или в «Океан» за столиком у окна часто сидел упитанный, хорошо одетый мужчина. Он не походил на завсегдатая этих мест — ни вида уголовного, ни пошлого шика нувориша. Скорее, на успешного завскладом или начальника отдела снабжения. Он степенно обедал, общался с метрдотелем, мог оставить щедрые чаевые. Лишь редкие, знающие люди, да мальчики-официанты, шепотом передававшие друг другу новости, знали, что за этим столом — неформальный хозяин половины теневого Ленинграда. Человек, чьё прозвище звучало как окрик, но которого уважительно звали просто — Фека. Виктор Феоктистов.
Его история — не про кровавые разборки или блатной романтизм. Это история о том, как в чёрных дырах плановой экономики расцвёл свой, особый порядок. И о человеке, который этот порядок создал, а потом стал его первой жертвой, когда правила игры поменялись навсегда.
Фека не был уличным гопником. Он был, как ни странно, интеллигентом — пусть и с большими запросами. Отучился в инженерно-строительном, но понял, что чертежи и сметы не дадут ему той жизни, о которой он мечтал. Мечтал он о ресторанах, красивых костюмах, всеобщем уважении. И нашёл для этого идеальную нишу. Он стал не просто бандитом, а криминальным менеджером эпохи развитого социализма.
Время было уникальное. Огосударствленная экономика породила огромный теневой сектор. Цеховики, шившие джинсы в подвалах, фарцовщики, скупавшие у иностранцев джинсы настоящие, карточные шулера, валютные ночные бабочки — все они крутили огромные деньги, но жили словно на минном поле. Одна проверка ОБХСС, один донос — и крах. Им была нужна защита. Но идти в милицию? Сказать: «Товарищ капитан, у меня украли пять тысяч целковых, которые я наторговал на «Апрашке», нарушая статью 88»? Нонсенс.
Фека стал этим частным ОБХСС. Он предлагал услуги крыши. Но не заводов — их крышевало государство. Он крышевал самих теневиков. За солидный процент его люди обеспечивали безопасность цеха или точки. Он был арбитром, решалой в спорах между дельцами. И, конечно, профессиональным коллектором. Выбить долг с нерадивого партнёра-цеховика — пожалуйста. Цена вопроса — половина суммы. Работа чистая, почти юридическая, только без бумажек. Клиенты плакали, но платили. И главное — молчали. Потому что система Феки была предсказуема. Побить могли, да. До больницы. Но убить — нет. Это было плохо для бизнеса, лишний шум. Он создал монополию на насилие и дозировал его как аптекарь.
Пик его влияния пришёлся на конец 70-х. Деньги текли рекой и пропивались с размахом в тех же ресторанах. Он стал персонажем городских легенд. Самой известной стал случай с Михаилом Боярским. На двенадцатилетие дочери Феки подчинённые вежливо пригласили знаменитого артиста, ужинавшего в том же заведении, подойти к их столику. Именитый мушкетёр не смог отказать именитому бандиту. Для Феки это был апофеоз — демонстрация того, что его власть и статус уже признают не только в подворотнях, но и в самом что ни на есть свете. Он чувствовал себя королём, пусть и в кривом зеркале совка.
Но зеркало оказалось двусторонним. И по ту сторону сидел не кто-нибудь, а сам Юрий Андропов. В 1981 году западногерманский «Шпигель», к восторгу Феки, снявшегося для интуриста во всей красе, опубликовал большой материал «Как гуляет советская мафия». Фотографии упитанного крестного отца в окружении яств и дам легли на стол генсеку. В стране, где официально не было нищеты, не было и мафии. А тут — раз! Статья в буржуазном журнале. Андропов впал в ярость. Команда полетела в Ленинград первому секретарю обкома Григорию Романову: разобраться, уничтожить, стереть позор.
Романов, дрожа за кресло, начал охоту. Но поймать Феку оказалось сложно. Свидетелей не было. Жертвы молчали. Всё его бизнес-модель теперь работала против следствия. Сломали его на мелочах: мошенничество, хулиганство в ресторанах. И, конечно, нашлись наркотики — универсальная спасительная статья для беспомощной системы. В 1983-м Фека получил восемь лет. Его империя рухнула не под натиском врагов, а под тяжестью бюрократического сапога, которому он стал неудобен.
На свободу он вышел в другую страну. Перестроечный Ленинград, а вскоре и Петербург 90-х, встретили его хаосом. Он попытался вернуться к делу. Но его методы — договор, условная порка, ресторанные переговоры — вызывали у новых авторитетов лишь хохот. Они уже не выбивали долги. Они выжигали их паяльными лампами. Они не крышевали. Они просто забирали всё. Мир Феки, с его условными правилами и границами, был сметён волной абсолютного, тотального беспредела. Он был архаикой, динозавром, не понявшим, что наступил ледниковый период.
Он умер в 2004-м, в своей постели. От цирроза — болезни, нажитой в тех самых ресторанах, где он когда-то чувствовал себя королём. Он не погиб в перестрелке, не был зарезан в подъезде. Он просто тихо ушёл, как уходят анахронизмы. Его история — это не эпичная сага о криминальном гении. Это грустная притча о человеке, который наивно полагал, что даже в тени можно выстроить свои правила. И не заметил, как эта самая тень поглотила его, чтобы родить чудовищ, перед которыми его «дело» казалось почти респектабельным ремеслом.
Источник
